Instagram
 
Вконтакте
• Актуально: РасКАЧать творчеством: интервью с основателями молодежного интернет-журнала

Сбежать от калечащей режимности: обсуждаем новый спектакль в Театре драмы

Известный роман американского писателя Кена Кизи всегда остается вечным. Так называемое, «Кукушкино гнездо» до сих пор остается одним из самых страшных кошмаров для человека, несмотря на глобальное развитие медицины в современном мире. Тем не менее, создать настолько сложную психологически, в первую очередь, и объемную в своем содержании постановку для большинства литературоведов кажется чем-то за гранью реального, ведь режиссеру необходимо вычленить самые тонкие и трудоемкие фрагменты в романе, понять их, пропустить внутрь себя, порефлексировать и попытаться воспроизвести через собственное художественное восприятие.

Есть несколько театральных работ, в основе которых заложен роман автора, среди которых: пластический спектакль «Пролетая над гнездом кукушки» театра «Ghost», ленкомовская фантазия Александра Морфова «Затмение», постановка Бориса Павловича «Над кукушкиным гнездом». Теперь же дополняет эту плеяду и постановка Дмитрия Зимина в Свердловском академическом театре драмы, премьера которой состоялась 26 марта. Автором инсценировки стала драматург Ирина Васьковская, художником – Владимир Кравцев.

Довольно много моментов перекликаются со спектаклем Ленкома, но у Дмитрия Зимина все выглядит минималистичнее. Несмотря на внешнюю наполненность светом, внутреннее ощущение мрака и безвыходности сохраняется на протяжении всего действия. По центру сцены располагается настоящая «подопытная камера» для пациентов психиатрического отделения, над ней установлен черный TV-экран и две трибуны, с которых сотрудники больницы во главе с медсестрой Милдред Рэтчед наблюдают за поведением пациентов. Все освещает множеством люминесцентных ламп, установленных в огромном круглом каркасе. Нет сомнений, в этом месте все дышит экспериментами.

Экран выполняет сразу несколько функций: трансляция названий глав спектакля и рекламы отделения для душевнобольных, саркастические, скорее даже, фарсовые пародии на известные TV-show и гипнотерапия.

В больнице все систематизировано, все функционирует по расписанию, отклонения недопустимы. Каждый день похож на предыдущий. И вот, как гром среди ясного неба, в этот идеально сложенном мир «фашистки» мисс Рэтчед врывается влюбленный в жизнь, жаждущий жизни мелкий преступник, бросивший вызов БОЛЬШОМУ ЗЛУ.

Образ каждого героя – это отдельная маленькая подглава, история.
На протяжении действия каждый персонаж подходит к краю сцены и делится своими мыслями о бунтарских выходках МакМерфи (Вячеслав Хархота) и чудовищном насилии медсестры Рэтчед (Ирина Ермолова). На глазах зрителей происходит «пробуждение» пациентов после долгого сна.

Образ главного героя Хархоты получился собирательный, в нем достаточно заимствований, но уникальность его в яркой непосредственности и преданности. Он, вроде бы, традиционно представленный нам наглец, хулиган, подонок, и при этом человек слова, оберегающий и борющийся за всех, кто не может постоять за себя. Уже ворвавшись в царство Рэтчед, он изначально на контрасте с его обитателями.

Милдред Рэтчед несколько отличается от первоисточника. В этом смысле великолепная фактура Ермоловой невольно делает ее героя главным в постановке, а элегантное черное платье с открытыми плечами усиливает дьявольскую сущность. По одному взгляду, пластике, звуковой подаче реплик актрисы понятно, что именно она заправляет этим «концлагерем», это ее детище, ее адская обитель. Вместе с этим противоборство между Рэтчед и МакМерфи обостряется, достигая своего кульминационного пика – операции.

В отличие от Ермоловой и МакМерфи исполнителям ролей душевнобольных пациентов гораздо труднее раскрыть свой образ. Возможно, именно в виду того, что поведение психически измененной личности изначально не поддается никаким логическим цепочкам. Сложность и в том, что их болезнь усиливается апатией, в которой они пребывают годами, находясь под контролем медсестры. По сути их души оживают только после прихода МакМерфи, но уже к середине спектакля личности некоторых исчезают. Часть героев способна идти дальше до тех пор, пока человеческую сущность кого-то снова не уничтожат. Они словно пребывают на конвейере, только вот выборка происходит в случайном порядке. Все это опять же деформирует и калечит их, превращая в прах любые попытки сохранить даже остатки самих себя.

Среди остальных наиболее значимыми стали два второстепенных персонажа – Билли Биббит (Игорь Кожевин) и Чарли Чесвик (Евгений Кондратенко). Биббит и Чесвик вызывают искреннее сопереживание и притягивают к себе чистотой души. Они словно невинные дети, которых хочется спасти, оградить от господствующей в мире жестокости. Страшно осознавать, как несмотря на борьбу, они исчезают наравне с другими. После Ермоловой и Хархоты образы Кондратенко и Кожевина сложились самыми психологически точными. Тонко прослеживается триединство личностной трансформации героев: «до», «во время» и «после». Актеры органично существуют в пространстве сцены, энергетически чувствуют окружение и при переломном для каждого из них событии «обрубают» любую связь с прошлым, оставаясь лишь воспоминанием.

Но во всей этой машине, разрушающей индивидуальность, не хватило выдержанности. В данном случае речь об условности, как одном из видов театра. Она несколько гипертрофирована, в результате чего возникает эффект комизма, что ослабляет значимость и идею самой постановки. Трагическое начало произведения сохраняется на протяжении всего повествования, возрастая постепенно, резко «взрываясь» на главной кульминация всего романа – смерти Билли. Возможно, в некоторых моментах неуместный комический эффект в спектакле возник из-за адаптации романа в пьесу, тем не менее усиления требует именно драма ситуации, а не гипертрофия условностей.

Предполагается, что режиссерская идея Дмитрия Зимина заключается в том, что человек ценой собственной жизни будет стараться сохранить свою личность, индивидуальность, хотя сам Кен Кизи акцентировался на обретении свободы тем, кто изначально никогда не засыпал, кто внутри себя всегда был свободен духом, такой человек по замыслу автора может сбежать от калечащей режимности.

Отсюда вопрос к образу того, кто у Зимина из автора превратился наблюдателя – индейцу-вождю. Не хватило причастности, цельности. Это единственный герой, обладающий способностью рефлексировать и сохранивший себя. Режиссерская концовка кардинально меняет все вложенное в первоисточник. Не совсем понятно почему, но возвращаясь к адаптации романа в пьесу, возможно, камень преткновения именно в этом, что одна из задач была в действии по принципу «a contrario».

Еще одна важная деталь, усиливающая отчаяние – изменение значимости каркаса освещения, а именно смена положения из лампы в символические надгробия. Так, ключевое отличие смыслов писателя Кизи и восприятия режиссера Зимина в том, что последний не видит выхода ни для кого, кто оказался в обители Рэтчед.

В любом случае хочется, чтобы постановка как можно дольше стояла в репертуаре театра. Это образец слаженной и глубокой психологической проработки материала, результатом которой стал замечательный и сложный спектакль.


Ксения Альпинская,
Фото – Вадим Балакин

Версия для печати Версия для печати
Top